Неточные совпадения
Но уже доктор входил — важная фигура в медвежьей
шубе, с длинными темными бакенбардами и с глянцевито выбритым подбородком. Ступив через порог, он вдруг остановился, как бы опешив: ему, верно, показалось, что он не туда зашел: «Что это? Где я?» — пробормотал он, не скидая с плеч
шубы и не снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы. Толпа, бедность комнаты, развешанное в углу на веревке
белье сбили его с толку. Штабс-капитан согнулся перед ним в три погибели.
Подъезжает в день бала к подъезду генерал-губернаторского дворца какой-нибудь Ванька Кулаков в
белых штанах и расшитом «благотворительном» мундире «штатского генерала», входит в вестибюль, сбрасывает на руки швейцару соболью
шубу и, отсалютовав с вельможной важностью треуголкой дежурящему в вестибюле участковому приставу, поднимается по лестнице в толпе дам и почетных гостей.
Мы сидели раз вечером с Иваном Евдокимовичем в моей учебной комнате, и Иван Евдокимович, по обыкновению запивая кислыми щами всякое предложение, толковал о «гексаметре», страшно рубя на стопы голосом и рукой каждый стих из Гнедичевой «Илиады», — вдруг на дворе снег завизжал как-то иначе, чем от городских саней, подвязанный колокольчик позванивал остатком голоса, говор на дворе… я вспыхнул в лице, мне было не до рубленого гнева «Ахиллеса, Пелеева сына», я бросился стремглав в переднюю, а тверская кузина, закутанная в
шубах, шалях, шарфах, в капоре и в
белых мохнатых сапогах, красная от морозу, а может, и от радости, бросилась меня целовать.
Мы эти штиблетишки-то с тебя поснимаем, одену тебя в кунью
шубу в первейшую; фрак тебе сошью первейший, жилетку
белую, али какую хошь, денег полны карманы набью и… поедем к Настасье Филипповне!
Чего только там нет —
белья носильного и столового видимо-невидимо, и все-то новенькое, ни разу не надеванное; три
шубы черно-бурой лисы, одну только что привез покойник с ярманки; серебра пуда три, коли не больше, а шелковых да шерстяных материй на платья целая пропасть…
Как родного сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый день от него допытывалась: где был вчера, что делал, кого видел, ходил ли в субботу в баню, в воскресенье за часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют ли у него на квартире сахар, не подменивают ли в портомойне
белье, не надо ль чего заштопать, нет ли прорешки на
шубе аль на другой одеже какой.
Старообрядцы явились, один — старец в монашеском клобуке и в лисьей
шубе, другой — плотный бородатый брюнет в поддевке. Старец был знаменитый Алимпий Милорадов, тот, что отыскал для
Белой Криницы упраздненного греческого митрополита.
Приподымаюсь, смотрю: человек в богатой медвежьей
шубе, в собольей шапке, с черными глазами, с черными как смоль щегольскими бакенами, с горбатым носом, с
белыми оскаленными на меня зубами,
белый, румяный, лицо как маска.
Когда Гловацкий осветил до сих пор темную переднюю, Бахарев стоял, нагнув свою голову к Абрамовне, а она обивала своими
белыми шерстяными вязенками с синей надвязкой густой слой снега, насевшего в воротник господской медвежьей
шубы.
Шубу кто-то с меня снял, повели по праздничным половичкам и привели к
белой кровати. Навстречу мне поднялся со стула молоденький врач. Глаза его были замучены и растерянны. На миг в них мелькнуло удивление, что я так же молод, как и он сам. Вообще мы были похожи на два портрета одного и того же лица, да и одного года. Но потом он обрадовался мне до того, что даже захлебнулся.
Помню мучительную дорогу, тряску вагона, ночные бреды и поты; помню, как в Москве, на Курском вокзале, в ожидании поезда, я сидел за буфетным столиком в зимней
шубе в июньскую жару, и было мне холодно, и очень хотелось съесть кусок кровавого ростбифа с хреном, который я видел на буфетной стойке. В Туле мама по телеграмме встретила меня на вокзале. Мягкая постель,
белые простыни, тишина. И на две недели — бред и полусознание.
Григорий Александрович, одетый в дорожный, но роскошный костюм: в бархатных широких сапогах, в венгерке, крытой малиновым бархатом, с собольей опушкой, в большой
шубе, крытой шелком, с
белой шалью вокруг шеи и дорогой собольей шапкой на голове, проходил мимо этой раззолоченной раболепной толпы, как Голиаф между пигмеями, часто даже кивком головы не отвечая чуть не на земные поклоны.
В три дня я в далекий мой путь собралась,
Всё ценное я заложила,
Надежною
шубой,
бельем запаслась,
Простую кибитку купила.
Ей приснились две большие черные собаки с клочьями прошлогодней шерсти на бедрах и на боках; они из большой лохани с жадностью ели помои, от которых шел
белый пар и очень вкусный запах; изредка они оглядывались на Тетку, скалили зубы и ворчали: «А тебе мы не дадим!» Но из дому выбежал мужик в
шубе и прогнал их кнутом; тогда Тетка подошла к лохани и стала кушать, но, как только мужик ушел за ворота, обе черные собаки с ревом бросились на нее, и вдруг опять раздался пронзительный крик.
Ашанин торопливо выпрыгнул из кровати, поспешил опустить жалюзи и запереть ставни и стал одеваться, изнемогая от зноя.
Белье словно прилипало к телу; летняя пара из тонкого трико казалась тяжелой
шубой.
Минута была самая решительная: она ждала своего героя, и он явился.
Шубы, которыми был закрыт всеми позабытый Ахилла, зашевелясь, слетели на пол, а сам он, босой, в узком и куцем солдатском
белье, потрошил того, кто так недавно казался чертом и за кого поднялась вся эта история, принявшая вид настоящего открытого бунта.
От
шубы Анны Серафимовны шел смешанный запах духов и дорогого пушистого меха. Ее изящная голова, окутанная в
белый серебристый платок, склонилась немного в его сторону. Глаза искрились в темноте. До Палтусова доходило ее дыхание. Одной рукой придерживала она на груди
шубу, но другая лежала на коленях, и кисть ее выставилась из-под края
шубы. Он что-то предчувствовал, хотел обернуться и посмотреть на нее пристальнее, но не сделал этого.
Палтусов проводил ее вниз, отыскал ее человека и сам надел на нее
шубу. В пуховом
белом платке Анна Серафимовна была еще красивее.
Старик, одетый в новую
шубу и кафтан и в чистых
белых шерстяных онучах, взял письмо, уложил его в кошель и, помолившись богу, сел на передние сани и поехал в город. На задних санях ехал внук. В городе старик велел дворнику прочесть себе письмо и внимательно и одобрительно слушал его.
За мебелью пошла посуда, на которую с особенным азартом накинулись женщины, потом платье —
шубы, пальто,
белье.
Пажи унизали карету ожерельем, которому служат как бы замком два араба в золотых
шубах и в
белых чалмах.
Со свечой в руке взошла Наталья Сергевна в маленькую комнату, где лежала Ольга; стены озарились, увешанные платьями и
шубами, и тень от толстой госпожи упала на столик, покрытый пестрым платком; в этой комнате протекала половина жизни молодой девушки, прекрасной, пылкой… здесь ей снились часто молодые мужчины, стройные, ласковые, снились большие города с каменными домами и златоглавыми церквями; — здесь, когда зимой шумела мятелица и снег
белыми клоками упадал на тусклое окно и собирался перед ним в высокий сугроб, она любила смотреть, завернутая в теплую шубейку, на
белые степи, серое небо и ветлы, обвешанные инеем и колеблемые взад и вперед; и тайные, неизъяснимые желания, какие бывают у девушки в семнадцать лет, волновали кровь ее; и досада заставляла плакать; вырывала иголку из рук.
Раздавшееся шушуканье в передней заставило генерала вскочить и уйти туда. На этот раз оказалось, что приехали актриса Чуйкина и Офонькин. Чуйкина сначала опустила с себя бархатную, на
белом барашке, тальму; затем сняла с своего рта сортиреспиратор, который она постоянно носила, полагая, что скверный московский климат испортит ее божественный голос. Офонькин в это время освободил себя от тысячной ильковой
шубы и внимательно посмотрел, как вешал ее на гвоздик принимавший платье лакей.
Я подумал, что это оставлены на ночь
шубы; но из-под одного края простыни выставлялись наружу две ноги, обутые в
белые чулки и голубые суконные туфли.
Минут пять он ехал, как ему казалось, всё прямо, ничего не видя, кроме головы лошади и
белой пустыни, и ничего не слыша, кроме свиста ветра около ушей лошади и воротника своей
шубы.
— Живу, как индеец, — объяснял Ароматов, любезно предлагая мне место на волчьей
шубе. — Omnia mea mecum porto… Конечно, сначала тгудновато гасстаться с некотогыми пгедгассудками, но энеггия пгежде всего. Это ведь только кажется, что мы не можем обойтись без гогячего обеда, чистого
белья, светлого помещения — я испытал на себе.
Из-за пушистого воротника его медвежьей
шубы ничего не было видно, кроме
белого, гладкого лба и золотых очков, но Марусе достаточно было и этого.
Ямщикам поднесли вина. Сами достали ящик с пирожками, вином, конфетами. Дамы закутались в
белые собачьи
шубы. Ямщики поспорили, кому ехать передом, и один, молодой, повернувшись ухарски боком, повел длинным кнутовищем, крикнул, — и залились колокольчики, и завизжали полозья.
Она вышла и велела им уехать. Они отговаривали ее, но она рассердилась и велела уезжать. Тогда сани уехали, а она, в своей
белой собачьей
шубе, пошла по дорожке. Адвокат слез и остался смотреть.
Да, она, женщина в
шубе с
белой длинной шерстью, в шапке, с милым, милым, добрым испуганным лицом, тут, в двух вершках от его лица, пригнувшись к нему.
Лыжин, сонный, недовольный, надел валенки,
шубу, шапку и башлык и вместе с доктором вышел наружу. Мороза большого не было, но дул сильный, пронзительный ветер и гнал вдоль улицы облака снега, которые, казалось, бежали в ужасе; под заборами и у крылец уже навалило высокие сугробы. Доктор и следователь сели в сани, и
белый кучер перегнулся к ним, чтобы застегнуть полость. Обоим было жарко.
Богатый и одинокий купец Лаврентий Петрович Кошеверов приехал в Москву лечиться, и, так как болезнь у него была интересная, его приняли в университетскую клинику. Свой чемодан с вещами и
шубу он оставил внизу, в швейцарской, а вверху, где находилась палата, с него сняли черную суконную пару и
белье и дали в обмен казенный серый халат, чистое
белье, с черной меткой «Палата № 8», и туфли. Рубашка оказалась для Лаврентия Петровича мала, и нянька пошла искать новую.
Он снял с нее
шубу и калоши и в это время ощутил запах
белого вина, того самого, которым она любила запивать устриц (несмотря на свою воздушность, она очень много ела и много пила). Она пошла к себе и немного погодя вернулась переодетая, напудренная, с заплаканными глазами, села и вся ушла в свой легкий с кружевами капот, и в массе розовых волн муж различал только ее распущенные волосы и маленькую ножку в туфле.
Это было продолжение разговора, начавшегося при въезде в Москву, и теперь старик с
белой бородой, в распахнутой
шубе, спокойно продолжал свою беседу в возке так, как будто он намеревался ночевать в нем.
Стягин искренно любовался. Волны медного гула, шедшего сверху, настраивали его особенно. Он оглянулся на ту сторону храма, где главные двери. Народ понемногу собирался к службе, почти только простой люд — мещанки в
белых шелковых платках, чуйки мастеровых, кое-когда купеческая хорьковая
шуба.
У нее на руках дети, кухня,
белье мужа, гости, моль в
шубах, прием гостей, игра на пианино!